Месторождения уходят глубже, становятся все более разорванными, перекрываются толщами пустых пород. Привычных «простых» целей всё меньше, и чтобы по-прежнему находить руду, приходится опираться на более сложные технологии — в том числе на геофизику. При этом сама геофизика для заказчика почти всегда выглядит как черный ящик. В отчетах и презентациях появляются красивые разрезы, аномалии, 3D-модели — но почти никогда не видно, как эти данные были получены, на чем вообще основаны эти «картинки» и какое геофизическое оборудование стоит за ними
В этом материале мы смотрим на геофизику с «железной» стороны: какие сегодня есть тренды в аппаратуре, и что это все значит для недропользователей, геологов и самих геофизиков. Проще говоря: чем вы на самом деле ищете месторождение, какие ограничения у этих инструментов и как они будут развиваться в ближайшие годы.
Наш главный редактор Мария Костина съездила в Квебек, в «ателье геофизического железа» Instrumentation GDD и пообщалась с техническим директором компании Владиславом Суриным — инженером, который больше двадцати лет живет на стыке физики, электроники и полевой геофизики. На примере его кейса будем разбирать, как вообще устроено современное геофизическое железо и почему оно никогда не будет прежним.
Как создают геофизическую аппаратуру
Прежде чем говорить о трендах и «геофизических» технологиях, давайте посмотрим, как вообще делается геофизическое железо. Это не цеха на сотни метров и не конвейеры, как в автопроме. Почти все производители геофизической аппаратуры — это небольшие команды, где в одних и тех же помещениях придумывают, собирают, чинят и дорабатывают приборы под задачи заказчиков.
Instrumentation GDD — как раз такой пример «ателье геофизического железа». Это небольшое производство, которое живет в предельно узком и специализированном сегменте и сознательно не пытается «делать всё подряд». За десятилетия работы команда пробовала разные направления — от сейсмических датчиков до смежных методов, — но в итоге оставила за собой одну область, в которой развивается последовательно и глубоко: электроразведка для рудной геологии.
«Методов в геофизике очень много, — объясняет технический директор GDD Владислав Сурин. — Мы за многие годы разные вещи потрогали, поэкспериментировали, но в итоге сфокусировались на очень узкой нише. Это электроразведка: резистивные методы, электротомография, вызванная поляризация. И всё, что вокруг этого класса задач».
Иными словами, GDD работает там, где геофизика напрямую связана с поиском рудных тел — проводящих, поляризующихся, часто глубинных объектов. Исторически ядро компании — комплексы для ВП (IP) и сопротивления: электротомография, классическая электроразведка, метод вызванной поляризации. На этой базе GDD знают полевые геофизики: именно с этих приборов начиналась репутация ателье.
В последние годы также активно добавляется электромагнитное направление. Измерители для ЭМ-исследований у GDD существовали давно, но, как рассказывает Владислав, долгое время комплекс оставался неполным: не хватало собственного генератора и своих сенсоров. Сейчас компания фактически собирает электромагнитную систему под ключ — с наземным э/р генератором, измерителем и новой линейкой датчиков. Из этой линии вырастает и отдельный проект компактных ЭМ-сенсоров, в том числе с прицелом на работу с дронами.
Параллельно в компании смотрят дальше — в сторону магнитотеллурики, прежде всего аудиомагнитотеллурики (AMT). Это пассивный электромагнитный метод, работающий на природных полях, которые возникают из-за грозовой активности и процессов в ионосфере.
«По природе инструментария это очень родственная область, — говорит Владислав. — Там другие частоты, свои сложности с железом, но это всё та же электромагнитная физика. Мы давно чувствуем, что это рядом, и хотим покрыть и эти ниши». Пока это направление в стадии планов и предварительных разработок: здесь особенно важна плотная связка с академической экспертизой и интерпретацией.
Отдельной строкой в портфеле GDD стоит Beep Mat — прибор, который внутри компании и среди пользователей давно имеет почти легендарный статус. Если совсем грубо, это «умный металлоискатель для геологов»: компактный детектор, который реагирует не на оброненные кольца на пляже, а на рудную минерализацию — в том числе золотую.
Чаще всего Beep Mat оказываются в руках геологоразведчиков, которые неделями бродят по лесу в поисках первых проявлений руды. Для них это персональный инструмент: пришёл на участок, «прозвонил» обнажения, поймал аномальный отклик — и уже понимаешь, где имеет смысл задержаться подольше. Звучит почти как мечта: легкий прибор, который «подсказывает», где может прятаться золото. Но, как и у любого инструмента, у Beep Mat есть свои жёсткие ограничения — о них мы отдельно поговорим дальше в тексте.
По сути, GDD — это небольшое ателье, которое последовательно выстраивает экосистему электроразведочных инструментов:
- от ВП и сопротивления — к ЭМ-методам,
- от крупных наземных комплексов — к компактным сенсорам,
- от активных систем — к будущей работе с пассивными полями.
Именно внутри таких небольших производств и рождаются те технологические решения и тренды, о которых мы будем говорить дальше.
Два тренда, которые меняют геофизическое железо
В геофизическом железе сейчас одновременно идут два больших процесса, которые фактически и отвечают за появление новых технологий — а вместе с ними и за наши возможности искать более сложные и глубинные месторождения. С одной стороны, массовая электроника «снаружи» (смартфоны, авто, IoT) сделала возможными компактные, экономичные и полевые датчики — за счёт этого геофизика может делать больше и получать качественные данные. С другой — всё больше методов переходят в пассивный режим, где мы не взрываем и не генерируем сильные токи, а долго слушаем Землю сетями датчиков и получаем новые знания о геологии.
Как массовая электроника «прокачала» геофизическое железо
Один из ключевых сдвигов в геофизическом железе вообще мало связан с «новыми методами» как таковыми. Он начинается с куда более приземленной вещи — с электроники, из которой эти приборы собирают. За последние 10–15 лет они сильно подешевели и стали массовыми: микроконтроллеры, АЦП, модули питания и связи. Всё то, что делалось ради смартфонов, авто и IoT (прим. ред. — технологии интернета вещей), вдруг стало доступно и геофизикам.
Многие идеи, которые сегодня выглядят как прорыв — дроны с ЭМ-датчиками, пассивные сети сенсоров, автономные компактные приемники, — на уровне физики были возможны и раньше. Не хватало другого: доступного, малогабаритного, экономичного и при этом достаточно точного «железа».
«Мы подошли ко всем этим задачам, когда начали проектировать очень компактные сенсоры, антенны и автономные приемники с низким энергопотреблением, — говорит Владислав. — В какой-то момент стало очевидно, что это уже физически можно подвешивать под дрон. Раньше об этом никто не мечтал — наши приёмники были просто большими коробками».
Если раньше сложный комплекс по электромагнитным исследованиям требовал тяжёлых блоков, отдельных источников питания и серьёзной логистики, то сегодня ту же чувствительность можно упаковать в небольшой автономный датчик. Он меньше весит, ест меньше энергии, его проще увезти вертолётом или снегоходом и, в перспективе, реально поднять в воздух на дроне.
Но здесь есть важное отличие, на котором Владислав отдельно настаивает: геофизика не может просто купить массовую электронику в магазине.
«Элементная база позволяет, — подчеркивает он, — но промышленное исполнение — это отдельная история».
Это не история про «собрали из Arduino», то есть накидали на коленке самоделку из учебных плат и проводов. Геофизический прибор живёт совсем не в тех условиях, что бытовой гаджет. Это мороз, жара, влажность, вибрации, нестабильное питание, помехи от генераторов и линий электропередачи, многонедельная работа в отрыве от цивилизации. Поэтому внутри стоят те же по классу микроконтроллеры и преобразователи, что и в массовой электронике, но в промышленном исполнении — дороже, устойчивее, надежнее. Комбинация массовой архитектуры и индустриальных компонентов позволяет делать железо компактным и при этом полевым, а не лабораторным.
К этому добавляется еще один слой, которого раньше просто не существовало в рабочем виде, — инфраструктурный. Современные сенсоры все чаще проектируются сразу как часть системы: с автономным питанием, памятью, связью, возможностью передачи данных и интеграции в облачные среды. Прибор перестает быть черным ящиком, из которого раз в сезон вытаскивают флешку, — он становится узлом в цепочке «датчик → канал связи → сервер → модель».
В результате сегодня совпали сразу несколько факторов:
- доступная элементная база, позволяющая делать компактные и точные устройства;
- миниатюризация и энергосбережение, открывшие путь дронам и автономным сенсора;
- промышленные компоненты, делающие эту электронику пригодной для поля, и внешняя инфраструктура — спутники, облака, вычислительные платформы, — в которую эти приборы могут встраиваться.
Именно поэтому многие вещи вдруг стали возможны. Не потому что в геофизике внезапно придумали новую физику — а потому что техника, наконец, догнала идеи.
Пассивная сейсмика и эпоха больших данных
Говоря о будущем аппаратуры, Влад довольно быстро уходит от отдельных приборов к тому, как вообще устроена съемка. Всё больше геофизических методов начинают «переезжать» в пассивный режим — не потому что это модно, а потому что только сейчас для этого появились нужные датчики, батареи и вычислительные мощности.
В классической активной геофизике всё выглядит понятнее: мы сами создаём мощный сигнал — взрываем, вибрируем, пропускаем токи. Аппаратура под это тоже делалась «под источник»: один большой передатчик, один или несколько приемников.
В пассивных методах конфигурация принципиально другая. Здесь никто ничего «не включает» — нужно просто очень долго и очень тщательно слушать естественный фон Земли. Для этого в поле ставят не один мощный комплекс, а десятки и сотни небольших автономных датчиков: сейсмоприёмников или электромагнитных сенсоров, каждый со своим питанием, памятью, синхронизацией и способом передачи данных. Они неделями и месяцами записывают слабые колебания среды: микросейсмы от океанов, тектонику, вулканическую активность, техногенный шум, транспорт.
Один из показательных примеров — пассивная сейсмика (Ambient Noise Tomography, ANT). По сути, это та же сейсмика, но без взрывов и вибраторов. Мы расставляем сеть автономных сейсмодатчиков, которые пишут шум. А потом уже «по следам» этого шума, через корреляции множества точек и модели распространения волн, восстанавливаем разрез. По логике это очень похоже на магнитотеллурику: там тоже никто не «включает» поле — мы принимаем естественные электромагнитные вариации и по ним строим модель.
Физика всего этого была известна давно. Идеи пассивных методов обсуждали десятилетиями. Но практической массовой реализации не было по простой причине: не хватало ни «железа», ни вычислительных мощностей. Чтобы сеть из сотен датчиков могла месяцами работать в поле, нужны компактные, энергоэффективные сенсоры, надежные батареи, автономные регистраторы, устойчивые корпуса. А чтобы потом из недель шумовых записей получить осмысленную картинку, нужны серверы и тяжелые алгоритмы обработки.
«Сигнал слабый, хаотичный, — объясняет Владислав. — Ты не знаешь, где источник и когда он возник. Поэтому задача — долго писать, а потом через корреляции вытащить из этого полезную информацию».
Фактически у современной геофизики появилась новая технологическая опора — вычислительная инфраструктура: дешевые автономные датчики на поверхности + недели записи + облачные серверы + сложные алгоритмы обработки. Без этой связки пассивные методы так и остались бы академической экзотикой.
Отсюда и резкий интерес рынка. Появляются компании, которые делают ставку именно на пассивную сейсмику, на собственные модели корреляции, на машинное обучение и распознавание сложных волновых картин. Одни компании вкладываются в сети датчиков и логистику по их расстановке, другие — в алгоритмы корреляции и инверсии, третьи — в инфраструктуру хранения и передачи данных. Но во всех случаях речь идет об одном и том же повороте: мы перестаём «бить по земле одним большим молотком» и переходим к распределенным, длинным по времени измерениям.
Для Владислава Сурина в этой истории важно именно сочетание «железа» и вычислений. С одной стороны — компактные, энергоэффективные, относительно недорогие сенсоры, которые можно оставлять в поле надолго. С другой — доступ к мощным вычислительным ресурсам и современным моделям обработки, вплоть до нейросетей.
Дальше мы посмотрим на конкретные примеры такой аппаратуры GDD и разберёмся, какие геологические задачи они помогают решать в реальном поиске месторождений.
Beep Mat: «металлоискатель для золота», который любят юниоры
«Каждую весну мы видим одно и то же, — рассказывает Владислав Сурин. — Как только начинается сезон, юниорные компании буквально разбирают Beep Mat: приборы уходят в поля, и всё лето по канадским лесам ходят люди с нашими “санями”. Один парень потом писал, что услышал характерный отклик, копнул — и вытащил маленький самородок золота. Понятно, что так бывает не каждый день, но такие случаи очень подогревают интерес к прибору».
Beep Mat в этой среде — рабочая лошадка для первых поисков: его берут именно те, кто неделями бродит по лесу и по обнажениям в поисках хоть каких-то признаков руды.
По ощущениям для пользователя это действительно «металлоискатель для золота»: задача Beep Mat — быстро находить участки, где в коренных породах может скрываться рудная минерализация, и давать полевику простой ответ «здесь есть аномалия» / «здесь пусто». Только вместо колечек и серёжек на пляже он реагирует на проводящие и магнитные руды.
Как это устроено внутри
Внутри всё заметно хитрее, чем в обычном бытовом металлоискателе. В основе Beep Mat — катушка и электронная схема, которые вместе работают как самонастраивающийся «звонок». Пока вокруг «чистая» среда, этот электронный камертон колеблется на своей стабильной частоте.
Как только катушка оказывается рядом с проводящими или магнитными породами, картинка меняется. Электромагнитное поле прибора наводит в породе слабые токи, порода начинает откликаться и как бы вмешивается в работу этого «звонка». Среда становится частью катушки — и её собственная частота уходит.
«Если говорить совсем просто, — объясняет технический директор GDD Владислав Сурин, — окружающая среда становится частью нашей катушки. Мы не ищем внешний сигнал — мы смотрим, как меняется поведение самого прибора».
Beep Mat фиксирует это изменение частоты сразу в двух режимах. Один чувствительнее к проводящим объектам — например к сульфидной минерализации. Второй — к магнитным минералам. Поэтому прибор по-разному реагирует на разные типы рудной среды.
Для пользователя всё предельно приземленно: прибор подает звуковые сигналы и/или пишет профиль с координатами. Геолог идет по местности и видит, где отклик резко меняется, т.е где. «что-то с породой не так», и есть повод остановиться, посмотреть обнажение, взять образец.
Где Beep Mat работает — и где он бесполезен
Важно сразу проговорить ограничения, о которых не принято рассказывать в маркетинговых буклетах. Beep Mat не «просвечивает» землю на десятки метров. Это инструмент ближней зоны, он работает на глубинах первых метров.
Если сверху лежат мощные осадочные толщи, глины, морены или техногенные насыпи, прибор быстро теряет чувствительность: сигнал от перекрывающих пород «забивает» всё остальное. Его стихия — щитовые области и районы, где коренные породы выходят близко к поверхности. Именно поэтому Beep Mat особенно востребован в Канаде и других регионах с похожей геологией, а в провинциях с 20–30-метровыми перекрывающими толщами он уже почти бесполезен.
По своей роли Beep Mat — не замена геофизике и бурению, а ускоритель первичного поиска. В североамериканской системе недропользования этот этап часто лежит на плечах юниорных компаний: людей, которые месяцами ходят по огромным территориям и буквально прочесывают лес. Когда по щиту ходят сотни таких людей с простым детектором, резко растёт шанс «зацепиться» за первые проявления минерализации.
Дальше всё равно включаются классические методы — геохимия, геофизика и бурение. Но именно такие «металлоискатели для руды» позволяют юниорам быстрее находить место, где вообще есть смысл разворачивать серьезную геофизику и дорогое бурение. Звучит заманчиво — но только пока мы помним о его реальных глубинных и геологических ограничениях.
Электромагнитные исследования с дрона: где заканчивается фантастика
После того как магниторазведка массово «встала на крыло», вопрос о дронах в электромагнитных исследованиях стал почти неизбежным. Полевики видят, как магниторазведка с БПЛА закрывает за день сотни километров профилей, и закономерно спрашивают: почему мы до сих пор ходим ногами с электромагнитными датчиками? В GDD этот запрос слышат напрямую от клиентов. И именно он стал отправной точкой для новой разработки.
Важно сразу расставить акценты: речь не идет о том, чтобы поднять в воздух все.
«Методика почти классическая, — объясняет Владислав Сурин. — Петля остается наземной, генератор наземный. Летает только сенсор».
Схема выглядит так: на поверхности раскладывают большую токовую петлю и ставят генератор. А дальше по точкам, где раньше ходил человек с приемником, начинает перемещаться дрон с легким электромагнитным датчиком — трехкомпонентной катушкой, которая измеряет отклик поля по осям X, Y и Z.
Этот сенсор в GDD изначально разрабатывают как компактный наземный прибор: меньше, легче, автономнее, с низким энергопотреблением. И уже в процессе стало понятно, что такой датчик физически можно подвешивать под дрон. Но между «можно подвесить» и «можно нормально работать» — огромная дистанция.
Главная проблема — шум. В наземной ЭМ-съемке датчик ставят, фиксируют, ориентируют и стараются «не дышать» рядом с ним: любое движение катушки в магнитном поле порождает помехи. Дрон же по определению вибрирует, меняет положение, работают моторы и пропеллеры.
«Просто движение датчика уже будет мешать, — честно говорит Влад. — Поэтому мы даже рассматриваем сценарий, что дрон будет не летать во время измерения, а садиться на землю».
Отсюда тянется целая цепочка вопросов. Как садиться в лесу? На какую поверхность? Можно ли снимать в режиме зависания? Насколько критична высота? Что будет с качеством сигнала, если сенсор находится на пять или десять метров выше земли?
Есть осторожный оптимизм: при больших генераторных петлях геометрия поля такова, что разница в несколько метров может оказаться не принципиальной. Но это не теория, а то, что еще предстоит доказывать полевыми тестами. Вторая группа сложностей — реальная среда. Лес, подлесок, рельеф, горы. Это не прогулка по парку, а плотные заросли, где и пешком идти трудно, не говоря уже о посадке дрона. К этому добавляются вопросы маршрутизации, стабильности полета, повторяемости измерений.
Поэтому в GDD подчеркивают: сейчас это инженерная задача с неизвестным исходом. Есть прототипы, есть первые «домашние» эксперименты, но еще нет промышленного производства. Именно здесь важно не поддаться иллюзии, что дрон «заменит поле». Даже если сенсор начнет стабильно летать, дрон не уберет главный кусок работы — раскладку генераторной петли. Ее все равно нужно принести и разложить по координатам. В зависимости от размеров это часы работы нескольких человек — а в горах и сложном рельефе гораздо больше.
Что дрон реально может ускорить — это сам процесс съемки по станциям и логистику по профилям. Там, где раньше оператор физически пробирался через бурелом от точки к точке, выравнивал датчик, ждал, записывал, — эту часть работы можно попытаться переложить на летающую платформу. Это экономия дней работы, снижение физической нагрузки, более плотная съемка за то же время. Но не эволюция формата «человек больше не нужен».
Именно этим ЭМ-исследования принципиально отличается от магниторазведки на дронах. В магнитной съемке в воздух поднимается весь комплекс. Поэтому там действительно «все летает» — и покрытие территорий вырастает кратно. В наземной EM источник остается на земле. Дрон здесь — не замена, а надстройка. Тем не менее рынок этого очень ждет. Не потому что «модно», а потому что поле — это тяжелая, дорогая и медленная работа. И если можно убрать хотя бы часть ручного хождения, клиенты готовы в это инвестировать.
«Это была инициатива пользователей, — подчеркивает Влад. — Они увидели, что произошло с магниткой, и хотят того же. Быстро, легче, с дроном».
В GDD смотрят на задачу без эйфории. Скорее как на длинный инженерный эксперимент, где отрицательный результат тоже будет результатом. Но сам факт, что компактные ЭМ-сенсоры сегодня вообще можно обсуждать в связке с дронами, — прямое следствие того, как за последние годы изменилось железо: элементная база, энергопотребление, размеры, автономность.
Почему геофизическое железо не может быть дешевым
Отдельно стоит поговорить про деньги. Цены на геофизическое железо часто выглядят запредельными: один комплект может стоить под 100 000 долларов, а на проект нужно три–четыре. Снаружи — ничего «космического»: пара транзисторов, индуктивная катушка да электронная плата,. Возникает естественный вопрос людей, которые подписывают счета: почему всё это столько стоит — и из чего вообще складывается цена прибора?
Первая причина — объемы. Геофизические приборы не производятся тысячами и сотнями тысяч экземпляров. Это штучный рынок. Даже успешная модель продается десятками, в лучшем случае сотнями единиц.
«Мы делаем очень компактные, специализированные сенсоры, приемники, антенны, — объясняет Влад. — Это не массовая электроника. Здесь все начинается с маленьких серий».
Малые серии автоматически означают дорогие платы, более высокую цену комплектующих и отсутствие эффекта масштаба. Там, где в бытовой электронике стоимость снижает конвейер, здесь каждый компонент покупается почти «поштучно».
Владислав приводит такой пример: условная микросхема для iPhone при миллионах устройств может стоить 10 долларов, а если ту же по сложности микросхему сделать для очень узкого, «штучного» прибора, её себестоимость легко улетит в тысячи — просто потому, что под неё нужно отдельно настраивать производственную линию и выпускать мизерную партию.
Вторая причина — требования к самим деталям. На схеме это может выглядеть как «один транзистор и конденсатор», и со стороны кажется, что такое железо должно стоить копейки. Но как только мы выходим из уютного мира бытовой электроники в промышленный, всё меняется. Прибор должен работать при −50 и +50 °C, выдерживать влажность, вибрации, удары, а иногда и давление воды на дне океана или вблизи шахтных взрывов.
Под такие условия нужны уже не «обычные» компоненты, а индустриальные версии тех же самых транзисторов, конденсаторов и микросхем — с расширенными допусками, контролем качества и ресурсом. В результате даже простая по виду схема резко дорожает, просто потому что каждый её элемент должен выживать там, где айфон давно бы выключился.
Третья причина — длинный и дорогой цикл разработки. Когда вы покупаете комплект аппаратуры, вы платите не только за «железо в коробке». В цене сидят годы работы инженеров, программистов, техников: от первых эскизов и сырых прототипов до стабильной серийной версии. Между идеей и прибором, которым можно реально работать в поле, — цепочка итераций, неудачных тестов, переделок и замороженных версий. И все эти часы потом размазываются не на тысячи устройств, как в бытовой электронике, а на десятки.
К этому добавляется еще один слой — постоянная доработка. Нишевое high-tech-производство не может «сделать прибор и успокоиться»: меняется элементная база, растут требования по шумам и точности, появляются новые геологические задачи. Чтобы не отстать, компании вынуждены держать команду разработчиков и постоянно вкладываться в R&D. Поэтому цена геофизического комплекса — это не сумма деталей, а экономика маленького рынка, зарплат специалистов и длинных технологических циклов. «Дороговизна» здесь — не про жадность и не про маркетинговую накрутку, а про попытку выжить там, где массовая электроника зарабатывает на миллионах устройств, а геофизика — на десятках.
Если смотреть на это глазами полевого геофизика или обывателя, ценник в 100 000 долларов за комплект выглядит дико — Владислав сам честно говорит, что как частное лицо он бы такой прибор никогда не купил. Но в масштабе горной индустрии, где бюджеты проектов измеряются сотнями миллионов и миллиардами долларов, геофизическая аппаратура оказывается уже в другой «системе координат»: это небольшая часть капитальных и операционных затрат, которая окупается, если помогает найти месторождение или вовремя показать, куда не стоит тратить деньги на бурение.
Когда миру нужны металлы: геофизики и геологи без работы не останутся
Сегодня в геофизическом железе сходятся сразу несколько пересечений, о которых мы говорили в этом материале. С одной стороны, месторождения твердых полезных ископаемых уходят глубже, становятся более «рваными» и перекрытыми — найти их по старым схемам всё сложнее. С другой — за счет развития электроники, пассивных методов и распределенных сетей датчиков у геофизики появляется гораздо больше инструментов, чтобы «дотянуться» до этих сложных объектов и честно сказать: здесь есть смысл бурить, а здесь — нет.
Этот технологический сдвиг не происходит в вакууме. Мир одновременно просит всё больше металлов и сырья для энергетического перехода, инфраструктуры, электроники. Рост спроса на твердые полезные ископаемые запускает новые проекты в геологоразведке, а вместе с ними — развитие геофизики и геофизического оборудования. В этом смысле «железо» — не побочный герой, а необходимое звено цепочки: без него не будет ни данных, ни моделей, ни новых месторождений.
Если смотреть на горизонт в 10–20 лет, именно здесь видна одна из самых устойчивых точек роста: специализированное геофизическое оборудование, заточенное под конкретные задачи твердых полезных ископаемых. Более чувствительные ЭМ-сенсоры, пассивные сейсмические сети, компактные «ручные» детекторы, дроны — всё это уже не эксперименты, а ответ на запрос отрасли «покажите нам, где искать сложные месторождения и как не потратить лишние миллионы на пустые скважины».
Остаётся вопрос: что будет с людьми в поле. «Заменят ли полевиков роботы?», — спросила Мария Костина. Владислав с улыбкой ответил, что люди, которые работают в полях, обычно очень его любят. Зачем вас заменять. Если уж полевики чего-то и ждут, то экзоскелеты.
А вам какое направление кажется самым перспективным для геофизики в ближайшие 10 лет — дроны, пассивные методы, автономные сети сенсоров или что-то совсем другое?
